wordpress themes.

Интервью в «Юнгианском Анализе» (№1 за 2014г)

Елизавета Хеллингер: «Игра – символическое пространство, в котором мы видим картину мира»

обложка журнала с моим интервьюЖС (Жанна Сергеева): Елизавета, как вы впервые узнали о социальных играх Гюнтера Хорна? И сразу ли увидели в них потенциал?
ЕХ (Елизавета Хеллингер): Я увидела возможность непосредственного взаимодействия с ребенком. Это было в 1996 году, у меня тогда была детская практика, я училась на третьем курсе Российского государственного социального университета, и мне не хватало методик. Игры меня сразу подкупили – сначала я узнала про карточки «Зогенция», которые в России называются «Психологическая игра для всей семьи». О них мне рассказал Яков Леонидович Обухов, в своей замечательной манере: «Лиза, Вы знаете, есть такой прекрасный Гюнтер Хорн. Видите, какая у него методика? Она в России неизвестна. Нужно написать статью на эту тему». И это была не шутка, первую статью я написала в декабре 1996 года, еще не будучи знакомой с Гюнтером Хорном, и опубликовала ее в «Журнале практического психолога» у Александра Лидерса.
ЖС. А какие у этой игры правила?
ЕХ. Игра довольно простая и эффективная. Она рассчитана на развитие социального и эмоционального интеллекта детей от 6 до 11 лет и членов их семей. На карточках написаны утверждения, которые касаются представлений о себе, убеждений, черт характера, отношений со сверстниками, отношений с родителями. Дети и родители читают карточки по очереди, если написанное им подходит, они оставляют карточку себе, если не подходит, думают, кому ее можно было бы отдать.
ЖС. Отдать кому-то из играющих?
ЕХ. Вот это хороший вопрос — потому что это первое дополнительное правило, которое я в эту игру привнесла. Однажды я играла в карточки дома с детьми, а их бабушка в это время что-то делала на кухне – а детям захотелось собрать стопку карточек еще и для бабушки. Так появилось дополнительное правило – что значимых лиц, которые сейчас не рядом, можно включать в игру, составляя для них из карточек психологический портрет. Бабушка зашла в конце игры и очень удивилась – она и свой портрет получила, и была вынуждена отгадывать, кто из ее внуков прячется за другими стопками карточек. Играть было очень интересно – и до сих пор эта игра удивительна для меня. За последнее время были придуманы ее варианты и для подростков, и для пожилых людей. Подростковый вариант создавался параллельно в Германии и в России, и сейчас я объединила эти варианты. Добавила туда также утверждения, созданные коллегами, например, связанные с образом тела. Также несколько лет назад меня пригласили провести тренинг взаимодействия с детьми из спортивного класса и я придумала для них специальный набор карточек, вошедший позже в подростковый вариант.
ЖС. Насколько я знаю, всего социальных игр, придуманных Гюнтером Хорном, существует шесть. Как вы узнали об остальных?
ЕХ. Через год после знакомства с «Психологической игрой для всей семьи» Гюнтера Хорна я поехала в Калугу на Международный симпозиум по проблемам психотерапии и психических нарушений у подростков. Там я узнала о «Лепешке», «Мошенничестве» и «Анархии» — это три игры, которые проводятся на одном и том же поле, и там же состоялось мое личное знакомство с Гюнтером Хорном, который выступал на симпозиуме.
ЖС. О чем было это выступление?
ЕХ. На официальном сайте символдрамы можно найти статью по мотивам этой лекции – «Шесть этапов развития ребенка в зеркале символдрамы». В ней ценным является глубокая профессиональная проработка Гюнтером Хорном теорий Зигмунда Фрейда, Мелани Кляйн, Маргарет Малер. В то время для меня эти теории никак не накладывались друг на друга, но Хорн их соединил в своем выступлении, а также отметил, какие тенденции существуют во внутриутробном развитии, после рождения ребенка, как его развитие движется от одной старии к другой.
ЖС. А Хорн какое впечатление на вас произвел?
ЕХ. О, это просто удивительный человек. Я была только студенткой, но он подробно обо всем расспрашивал, очень интересовался опытом, который мы получили от его игр. Кроме того, Гюнтер очень скромный человек. Когда я в 1999 году проходила у него в городе Карлсруэ практику и пришла в центр, где он работал, то спросила сотрудников: «Вы такие счастливые, что первыми играете в его новые игры! Наверное, вы получаете все из первых рук?». А Гюнтер засмеялся: «Да они не знают ничего!» И, действительно, сотрудники сказали, что они знают, что Гюнтер Хорн создал символдраму для детей и подростков, ввел этот метод в детский контекст – но о том, что он еще и игры придумывает, они действительно не подозревали. Хорн подтвердил, что игры – это его хобби. Он использует их в своей работе с клиентами, рассказывает о них студентам на семинарах, но не хвастается коллегам.
ЖС. На вашем семинаре по социальным играм в них играют и взрослые. Какое у вас впечатление от работы с ними?
ЕХ. С детьми мне всегда было проще работать, чем со взрослыми. Дети воспринимают игру более естественно, притворяться и дурачиться им гораздо проще. Войдя в роль, дети выплескивают эмоции без дополнительных провокаций, остается только ловить их и направлять. К тому же я замечала в начале практики, что дети не воспринимали меня как «взрослую», педагога или тем более терапевта, а скорее как старшего товарища по играм. Они мне доверяли и шли за мной. Чтобы добраться до внутреннего ребенка во взрослом, требовались провокации похитрее. Заголовок моего сайта www.kinderpsyche.com – «Душа ребенка», и главная его идея – контакт с внутренним ребенком и его исцеление. Эта идея во многом возникла благодаря социальным играм, и, в частности, «Лепешке».
ЖС. Мне доводилось играть в «Лепешку» с другими взрослыми участниками, и, надо сказать, в нашей группе проблем с выражением эмоций не было. Давайте вспомним правила этой игры.
ЕХ. Существует игровое поле с домиками разного цвета. Игроки лепят фигурки животных из пластилина определенных цветов, которые совпадают с цветом этих домиков, создавая тем самым представителей себя на поле и получая ответственность за судьбу этой маленькой фигурки. То, как выглядит фигурка, какого она размера, цвета, является своего рода проективным тестом – а потом с этими персонажами начинаются сплошные приключения. Игроки по очереди бросают кубик и проходят столько шагов, сколько очков им выпало на кубике, попадая либо в домик своего цвета, либо в дом другого игрока. По правилам Гюнтера Хорна хозяин дома должен обвинить попавшую к нему фигурку в каком-то проступке, а хозяин фигурки – извиниться. И в зависимости от того, насколько качественным окажется это извинение, хозяин дома либо простит фигурку, либо как-то накажет ее: может трансформировать, поставив на колени, склонив голову, скрутив конечности, а может и просто прихлопнуть сверху и раздавить в лепешку – потому игра так и называется. Потом, попав в собственный домик, фигурку можно восстановить. Любой из трех этапов (обвинение, извинение и наказание) может вызвать у детей сложности. И у взрослых тоже – например, им бывает сложно придумать то нежелательное действие, которое совершила фигурка, и чаще всего ее обвиняют просто в том, что она пришла в дом незваной. Это важно, чтобы в начале было вербальное взаимодействие, а наказание шло уже после. Детям также трудно бывает удержаться и не начать сразу наказывать фигурку физически, действуя по принципу: «ты виноват уж в том, что хочется мне кушать».
ЖС. То есть вербально выражать свою агрессию и объяснять, чем она вызвана, сложно всем?
ЕХ. В общем, да. Но в этой игре наиболее важны не формальные цели – такие, как выражение агрессии социально приемлемым способом, или принятие ответственности за свое взаимодействие с другими в игровом пространстве, или способность выдержать повреждения и потом восстановить свою фигурку – а возможность проективным образом выразить отношение к миру. Поле – символическое пространство, в котором игроки видят картину мира. «Лепешка» — это микрокосм. У этой игры есть цель – прийти на небо людей. Но прийти туда можно только в виде фигурки человечка. И в этом тоже уникальность «Лепешки»: мы начинаем играть, находясь в образах животных, включая их инстинкты, агрессию, злость, хитрость. А заканчиваем, превратившись из зверей в людей — но совершить самостоятельно это превращение мы не можем, для этого нужны другие игроки. Мы можем только попросить кого-то из других участников превратить нашу фигурку в человечка и обосновать эту просьбу, объяснить, почему она достойна стать человеком. Поэтому надо подбирать такую стратегию взаимодействия в игре, при которой фигурка останется целой, противники будут обойдены, но при этом они признают твое право стать человеком и превратят тебя в него. Эта игра учит детей общаться, пробовать разные способы выражения себя в группе – быть настойчивыми, отстаивать свои границы, хитрить и мошенничать, пробовать извиняться и даже подлизываться. То есть быть разными, примерять разные маски, и те, которые оказываются выгодными, переносить на реальный мир и расширять репертуар ролевого взаимодействия со сверстниками. И не только.
ЖС. Часто ли дети оказываются разочарованными, когда у них не получается расширить этот репертуар? Плачут, может быть?
ЕХ. Такое бывает довольно часто. Если ребенок расстроился просто из-за того, что другой игрок наказал его фигурку, вы можете поддержать, пожалеть, напомнить ему правило, что он скоро сможет все исправить на ближайшем поле своего цвета. Психологу или родителям в этот момент надо помочь ребенку справиться с фрустрацией. В игре «Лепешка» есть несколько способов борьбы с невозможностью вынести проигрыш, поскольку формальная цель – попадание на финиш – часто не является ведущей. Я замечала, что дети иногда предпочитают не попадать на небо людей, а оставаться животными и продолжать двигаться по разноцветным полям – и для меня это знак, что они не получили достаточной инстинктивной подпитки, энергии грубого, животного взаимодействия. То есть, иными словами, «недостаточно побыли детьми». А еще бывает, что дети особенно расстраиваются, когда их фигурку превращают в лепешку, если эта фигурка была создана не ими самими, а, например, их мамой. Была у меня группа, где пяти- и шестилетние дети играли в «Лепешку». И, как казалось родителям, не очень хорошо лепили. Родителям хотелось помочь деткам, и они помогли им слепить игровые фигурки, а потом ушли в другой конец большого актового зала. И тут с «детской стороны» раздались страшные вопли, потому что дети эти чудесные фигурки переделали, трансформировали, а вот восстановить их не смогли. Для меня это был хороший опыт – если ребенок сам лепит фигурку, он за нее может отвечать и ее восстановить. И никогда не надо помогать детям лепить – я могу взять свой кусочек пластилина и показать на нем, как сделать то, что хочет ребенок, но не стану прикасаться к его фигурке. Еще бывает, что родители хотят улучшить фигурки детей – и когда они играют вместе, и детская фигурка попадает на родительскую территорию, мама или папа ее приукрашивают. Но удивительный факт – любое изменение, даже направленное на улучшение, считается вторжением в границы. Поэтому когда такая улучшенная фигурка проходит мимо поля своего цвета, ей в любом случае нельзя этого делать – надо остановиться и придать себе либо прежнюю, либо любую другую форму. Ребенку нужно вернуть себя самому себе.
ЖС. И в реальной жизни родительские улучшения жизни ребенка часто оказываются вторжениями.
ЕХ. Да. Пока это изменение не стало твоим собственным, ты не можешь им пользоваться. И на символическом уровне это очень красиво видно в игре «Лепешка».
ЖС. Как вы узнали про другие игры Хорна?
ЕХ. Во время практики у Гюнтера. Есть игра «Анархия», которую я долго описывать не буду, потому что использую ее редко. Игроки создают общество без законов, где ведут себя в соответствии с теми импульсами, которые есть у них внутри – в этой игре и правила полегче, и в людей они могут превратить себя самостоятельно. Эта игра проводится на том же поле, что и «Лепешка». Также на этом поле проводится и игра «Мошенничество», которую я очень люблю. Основной вопрос, который задают взрослые и подростки, которые играют в эту игру – почему же то, что происходит у нас в жизни, называется мошенничеством? (смеется) Согласно правилам, пластилиновая фигурка человека тоже приходит в чужой дом. Но в отличие от «Лепешки» ей самой надо что-то предложить хозяину дома, чтобы в этом доме задержаться. Это может быть что-то реальное, товар или услуга, а может и что-то волшебное, колдовские пирожки или волшебные яблочки. Главное – описать свой товар так, чтобы человеку действительно этого захотелось. Но если ваш сервис неприятен или навязчив, хозяин домика может вашу фигурку видоизменить так, что это будет выражать его отношение к вашему предложению.
ЖС. Там, как и в «Лепешке», можно размазать по полю неудачливого коммивояжера?
ЕХ. Такой вариант есть, но обычно этого не происходит. Если человечек недостаточно красноречив, ему могут закрыть рот его же руками, или , если он недостаточно хорошо слушает рассказ хозяина дома, ему могут сделать уши побольше. Часто подростки договариваются между собой: «Хорошо, я покатаюсь на твоем ковре-самолете и ничего с тобой не сделаю, но ты за это примешь предложение руки и сердца» — и после этого создается коалиция, и игроки идут дальше по полю надежной группой, поддерживая и не обижая друг друга. У меня был однажды забавный эксперимент, когда в «Мошенничество» играли ученики целого класса, примерно 15 человек. Ребята быстро создали группы, выбрали, с кем они дружат, с кем нет, и дальше каждая группа действовала как одна семья – в одних семьях согласие было, в других не было, и все получилось очень интересно.
ЖС. А как в социальной игре могут проявляться отношения в классе – если, допустим, в играющей группе есть изгой?
ЕХ. Бывает, что в игре также возникают изгои, козлы отпущения, и задача психолога – контейнировать чувства этого ребенка, поддержать его и придумать для него какие-то способы взаимодействия с другими. Так как психолог сам ни в «Лепешку», ни в «Мошенничество» обычно не играет, а только наблюдает, то для него важно проследить за всеми игроками, а изгоя поддержать – что-то подсказать, успокоить. В конце игры мы иногда даем детям обратную связь, спрашиваем, каково им было играть, какая стратегия поведения была наиболее эффективной. После этого, если игра проводится раз в неделю, они прибегают на следующую встречу и кричат: «Скорее, скорее открывайте эту вашу игру, мы знаем, что надо делать!» — хотят попробовать те стратегии, которые созрели у них в голове во время перерыва. Во время группового взаимодействия родилось и еще одно правило. Группа детей играла раз в неделю фигурками разных цветов и как-то один мальчик на занятие не пришел. И все сказали – раз красное поле свободно, оно будет ничье, и каждый сам будет придумывать, что с ним происходит на этом красном поле. Так у детей появилась возможность пофантазировать, что с их фигуркой может произойти хорошего или плохого, а я увидела эту проективную функцию – один мальчик от мира не ждет ничего хорошего, предполагает, что на красном поле его непременно накажут, а другая девочка знает, что, попади она на ничейное поле, мир окажется дружественным к ней, она будет отдыхать, загорать и купаться.
ЖС. А как на детскую игру реагируют взрослые, которые при ней присутствуют? Говорят ли – вот, вы специально учите детей сердиться и обманывать?
ЕХ. О да. Конечно. Это одна из главных претензий, которую мне высказывают – «наши неагрессивные дети становятся более агрессивными». Это действительно первая фаза игры – вытащить из них природную агрессивность. Но у детей агрессивность часто бывает тождественна активности, это их энергия, их жизненная сила, с помощью которой они заявляют о себе и устанавливают дистанцию в общении. Такая активность им нужна, это движущая сила их развития. А следующий этап – научиться примириться, найти какой-то компромисс во взаимодействии со сверстниками. И те дети, которые не прошли первый этап, не могут на втором этапе быть достаточно свободными, эффективно пользоваться разнообразными стратегиями. Сейчас я стараюсь не разрешать родителям наблюдать за детской игрой, но если такое все же происходит, то громко предупреждаю, что родители наблюдают, как молчаливые свидетели, будто смотрят телевизор, а обратную связь дают только в конце. И детям это бывает важно – почувствовать себя настоящими хозяевами игры. А иногда мы делаем на занятиях видео, а потом показываем родителям.
ЖС. А где такие игры проходят? Как о них узнают?
ЕХ. Сейчас в Москве, примерно раз в два месяца, проводятся обучающие семинары по социальным играм Гюнтера Хорна для психологов и для всех желающих, кто как-то связан с детьми – а мы все как-то связаны с детьми. Можно прийти и поучиться этим играм, попробовать их на себе. Я веду этот семинар, о котором можно узнать и на моем сайте, и в группе «Социальные игры Хорна» на Фейсбуке, и еще выступаю на конференциях, провожу воркшопы, делаю презентации игр. Я вижу в них большую ценность и уникальность, а еще мне кажется очень важным то, что они подходят к любому психологическому методу – будь то бихевиоризм или юнгианство.
ЖС. И дома можно играть со своими детьми и их друзьями?
ЕХ. Да, конечно! Сам Гюнтер Хорн говорил: «Психотерапия для ребенка – это таблетка, а игра – это хлеб».
ЖС. Названия игр, о которых мы еще не поговорили, совсем суровые: «Хаос» и «Тюрьма».
ЕХ. В «Хаосе» провоцируется ситуация неопределенности. В игре есть двадцать четыре фишки, которые раздаются игрокам, они расставляются на поле, но перед началом игры переворачиваются рубашкой вверх. Задача каждого игрока такова – привести на свой финиш фишки, причем необязательно свои. При этом можно захватывать «вроде бы ничейные» фишки. У детей и подростков в этой игре часто возникает буря чувств. В ситуации неопределенности, легкого стресса ребенок должен либо полагаться на собсттвенные способности – память, внимание – либо на соответствующие способности других. Если он видит, что кто-то хорошо запомнил все свои фишки, то он может полагаться на память этого игрока. А кто-то теряется, и для него это настоящая фрустрация. В этой игре хорошо заметно, кто в ситуации неопределенности может использовать свои ресурсы и ресурсы других людей, при этом чувствуя себя комфортно, а кто не может. Здесь еще важна способность блефовать – если ты хочешь украсть чужую фишку, ты должен делать это очень уверенно и следить за реакцией партнера по игре. Если кто-то закричит: «Это моя фишка, не трогай!», то можно по взаимному согласию это проверить, перевернуть и посмотреть, или сразу сказать: «Извини, я ошибся» и взять соседнюю. Умение быть уверенным в неопределенной ситуации, отстаивать свои фишки в этой игре хорошо тренируется. По сути, это то же «Мошенничество», только другого рода. Мне кажется, любую игру Гюнтера Хорна можно назвать «Мошенничеством» (смеется) . А «Тюрьму» он сейчас в своей практике не применяет, считает, что там недостаточно аспектов, которые развивают социальный интеллект.
ЖС. А вы применяете?
ЕХ. Да, она мне нужна в работе с детьми. В этой игре есть возможность развивать логическое мышление ребенка. В «Тюрьме» надо бросать кубик два раза, задача игрока – попасть на определенное поле с помощью комбинации тех чисел, которые выпали. Например, если надо пройти вперед на два поля, а на кубиках выпали цифры четыре и шесть, то можно отойти назад на четыре хода, а потом пройти вперед на шесть. Для детей такой способ часто становится настоящим открытием. В «Тюрьме» можно использовать различные стратегии, например, агрессивную, когда игрок начинает охотиться за чужими фигурками, чтобы поймать и запереть их в своих частных тюрьмах. А можно пользоваться более миролюбивой стратегией, когда игрок изо всех сил старается прежде всего освободить своих «солдат», плененных другими игроками. К победе часто приводит лишь сочетание этих стратегий – надо быть и агрессивным, и хитрым, и ловким, и умеющим сочувствовать, и умеющим договариваться о компромиссе, чтобы в какой-то момент обменяться пленниками.
ЖС. Очень жизненно. Передо мной возникают образы родителей с полярными принципами воспитания: одни прекраснодушны, с младенчества читали ребенку поучительную литературу, и для них тяжел для восприятия сам факт, что их ребенок может кого-то обмануть или посадить в плен, а другие – прагматичные, практичные, которые принципы «укради» и «обмани» транслируют ребенку с самого раннего возраста…
ЕХ. Да, и мне приходится поддерживать «инкубаторских» детей, которые не могут выразить агрессию, не могут позволить себе схитрить, украсть чужую фишку и в результате проигрывают… А бывает и наоборот, приходится немножко притормаживать напор чрезмерно агрессивных детей, которые тоже в какой-то момент могут оказаться в проигрыше. Например, в игре «Тюрьма» никто не захочет с ними договариваться, а в «Лепешке» превращать их фигурки животных в человечков. И агрессивные дети тут могут понять, что их стратегия здесь не работает.
ЖС. А когда эти игры были придуманы?
ЕХ. Хорн говорил, что все эти игры сами по себе уже были придуманы раньше. Но заслуга Г-на Хорна в том, что он привнес в них элементы социального взаимодействия.
ЖС. Существуют ли околопсихологические игры, которые можно условно назвать социальными?
ЕХ. Мы играли в такие игры в детьми во время годичного тренинга, который так и назывался: «Тренинг взаимодействия «Социальные игры», после чего я решила написать и издать в «Генезисе» книгу-методичку про социальные игры. Сейчас она готовится к публикации. Кроме инструкций к играм там будут изданы и сами игры, которые до сих пор можно было заказать только у меня лично. На самом деле в очень многих играх присутствуют правила, позволяющие проявить и развить социальные навыки. Главное – как вы играете и что обсуждаете после игры. Мы играли и в «Диксит», и в «Мафию», и в «Игру в жизнь». Последняя игра мне очень понравилась, это одновременно и игра на удачу – там можно получить всякие бонусы, которые жизнь предоставляет, вроде выигрыша в лотерею. А еще там можно сделать собственный выбор – например, идти работать после школы, или поступать в университет, или заводить семью. Мы обсуждали с детьми, почему они выбирают то или иное. И дети, которым было 10-11 лет, уже имели представление о своем жизненном пути (многое, конечно, было навеяно родителями), и мы с большим воодушевлением говорили о том, чего и почему им на самом деле в жизни хочется.
ЖС. И чего же детям больше всего хотелось?
ЕХ. Было желание зарабатывать деньги сразу – пусть и небольшие. И выбирать профессию, которая необязательно к концу игры принесет миллиарды, но зато даст деньги прямо сейчас. В игре была профессия полицейского – социально неодобряемая, потому что когда участники попадали на поле этого полицейского, они должны были платить ему дань. Но тем не менее дети, которым эта профессия выпадала, были страшно довольны. Так в игре отображались парадоксы общества – хотя остальные дети эту профессию презирают, но если она все-таки тебе досталась, ты пользуешься случаем и зарабатываешь деньги.
ЖС. Со взрослыми тоже было бы интересно в такую игру поиграть – предложить им вернуться в свое детство и выбрать, пошли бы они учиться или сразу работать, стали бы заводить семью рано или поздно…
ЕХ. Сейчас идея настольных игр в России очень хорошо развивается. А я в своей юности играла в другие игры – подходила к знакомым и предлагала: «Представь, что тебя захватили инопланетяне. Исследовали твои способности, твое тело и немножно во время этих исследований испортили. И за это предоставляют тебе такую возможность – не только привести тебя в порядок, но заодно и получить бонус – изменить что-то в своей внешности, вплоть до перемены пола или получить какую-то сверхспособность. Что бы ты хотел поменять?» Я сама придумывала такие игры и очень ими увлекалась. Наверное, это что-то «мое»: то, что я сейчас детский психолог и продолжаю играть, говорит само за себя. Это ведь так здорово — уметь не только быть серьезным психологом, но и встречаться со своим внутренним ребенком, быть непосредственной и спонтанной, хулиганить.
ЖС. А вы бы какую сверхспособность хотели?
ЕХ. Чем больше мне лет становилось, тем меньше хотелось что-то просить у инопланетян, тем больше мне нравилось то, какая я есть. И взрослые люди, с которыми я играла в эту игру, тоже ничего нового особенно не хотели – они ценили и свое тело, и свои умения. Тогда меня это удивляло. А сейчас и я приблизилась к этому возрасту… И это не так скучно, как мне казалось тогда – быть взрослой.

Категория: Статьи
Вы можете следить за комментариями с помощью RSS 2.0-ленты. Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии к данной записи закрыты.